Евгения Михайловна Лукатеева

Говорят, что с помощью личной энергетики человек способен изменить целый мир. Евгения Михайловна Лукатеева – человек-энерджайзер. Смешливая, подвижная, с невероятной самоиронией и оптимизмом, Евгения Михайловна с первых минут «берет в плен» своим обаянием, противостоять которому невозможно. С удовольствием сдаешься на милость победителя и слушаешь историю. О войне и о любви.
— …Я работала в медицинском институте младшим лаборантом, когда началась война. Институт сразу же был эвакуировали: уехали преподаватели, студенты, а я осталась. Меня, как и других девчонок, направили копать противотанковые рвы. Первые месяцы войны так и запомнила – рвы копали. Жили мы сначала в пустой деревне, спали в огромной избе на соломе. Вокруг лес – уже заминирован. Разминируют нам кусочек. Мы и копаем. Каждый день по двенадцать часов. Потом в избу – и вповалку без сил.
В конце августа нас в другую деревню направили. Там Лугу надо было переходить. Вода-то уже холодная. С нами были заводские мужики, они кое-как нашли брод и говорят: «Девчонки, идите за нами, стопа в стопу». А у нас чемоданчики, одеяла. Как перенести? Я платье подняла, подол в зубы, в руках лопата, на голове чемоданчик и одеяло. Так и перешла.
Как-то вернулись с работы, наш бригадир, дядя Миша, говорит: «Девочки, потихонечку собирайтесь». – «Дядя Миша, домой поедем?» Он молчит. Пришли к штабу. И тут в деревню въезжает танк. Наш. Мы рты пооткрывали, стоим, смотрим. Люк открылся и офицер на нас: «Кто такие? Зачем? Почему? Чтоб через пять минут вас здесь не было». Мы же не знали, что немцы вовсю уже наступали. Перед отходом нам разрешили со склада хлеб взять. Я тоже буханку взяла, чулками на шею привязала. Танк уехал. Вели нас лесом, ночью. Шли очень быстро, спотыкались, падали, в полной темноте. Когда утром на поляну рядом с железной дорогой оказались, друг друга рассмотрели и ахнули: платьишки драные, все босиком, хорошо, что хоть живые. А буханку я в лесу потеряла.
Мы потом долго в лесу эшелон ждали до Ленинграда. Рядом станцию бомбили. Мы в лесу сидим, взрывы слышим, а сами думаем6 придет-не придет эшелон, а если придет, как остановится. Когда эшелон подошел, выяснилось, что он битком набит – людей из разных районов везли. Мы кое-как пожитки свои закинули, а самим не забраться – высоко. Два мужика подставили спины. Вот так по спинам и влезли и встали у самых дверей. До Ленинграда и стояли – ни воды, ни еды, ни пошевелиться. Вышла я с вокзала, платье рваное, ноги опухшие в царапинах, босые. И, смешно теперь сказать, но тогда стыдно мне было в таком виде по городу ехать. Сижу на лавочке – чуть не плачу. Потом смотрю, что трамваи уже пробитые снарядами, вместо стекол фанера, людям не до меня, села в уголке, чтоб меня не видели, и доехала. Как сейчас помню: дошла до дома, калиточку открываю, захожу во двор, соседка меня увидела и как заплачет: «Откуда ты?».

…Маму с младшими сестрами эвакуировали, папа сначала в ополчение ушел, затем вернулся на Пролетарский завод. Всю войну мы с ним тут и прожили. А что было? Был голод. Все меньше и меньше хлеба. Папе полагалось 250 граммов. Мне – 125. Хлеб получим, порежем на части. Самое сложное – не съесть сразу, а растянуть на день. Я сначала в институте на Суворовском проспекте работала, но весной 42-го поняла, что больше сил нет – физически не могу с Обуховской обороны так далеко ходить. Сказала папе. Он говорит: «Переходи на Пролетарский завод». А трудовая у меня в больнице Мечникова была. Пришла я туда – сидят девочки. Мы, говорят, сегодня ее отдать не можем, в сейфе твоя книжка, а женщина, у которой ключи от сейфа, придет только завтра утром. Вот комнатка, постелька, жди до утра. Села на кровать и думаю: вот я уже сейчас есть хочу, а надо до вечера дожить, потом ночь продержаться, утром мне до дома физически не дойти. Сижу и плачу. Вдруг девчонка открывает дверь и трудовую мне протягивает. Они сейф взломали на свой страх и риск. Что с ними за это было, даже и не знаю.
…На заводе меня определили в редакцию газеты. Газетка маленькая. Выходила раз в неделю. Временным редактором был военный, его после ранения на полгода на завод определили. Тогда всем тяжело раненым давали по шесть месяцев, чтобы восстановиться. Я ходила по цехам, собирала материал, он обрабатывал, в парткоме перепечатывали и с этим материалом шла на Социалистическую улицу, сдавала в печать. Делали один экземпляр и вот с этим экземпляром шла к цензору. Трясло меня всегда, вдруг что не так. Когда цензор брал листок, я всегда на его руку глядела, если молчит и пишет – все в порядке.
…Потом много приехало на завод рабочих, в том числе и совсем молодых ребят. Мне направили воспитателем в Общежитие. Я их родителям письма писала. А в середине войны вызвали в завком и говорит: знаешь, что, милая, ты десять классов кончила в школе рабочей молодежи, и мы посылаем тебя в высшую школу профдвижения. Я перепугалась – там же экзамены сдавать, ничего не знаю, все забыла. А в завкоме смеются: «У тебя, Женя, такая голова умная, что все непременно сдашь. Даем тебе месяц – сиди и зубри». Месяц за учебниками просидела. Перед первым экзаменом тряслась ужасно, но сдала его на отлично, а потом и второй, и третий, меня приняли. Три года я там проучилась, потом диплом получила. На работу меня взяли во дворец культуры.
…Первый раз я замуж во время войны вышла. Мы жили в районе Обуховской обороны. Там тогда много деревянных домов было, многие пустые стояли. А военные в Ленинград на отдых приезжали – на три-пять дней, на неделю. Папа мой тогда работал в мастерской, от Пролетарского завода. И вот как-то к нему зашел молодой человек, военный. Сашей его звали. У папы на стене висели репродукторы. Саша попросил один, а то с солдатами в доме остановились, а радио нет. Папа сказал: что те репродукторы плохие и предложил зайти к нам домой, у нас дома хороший был. И так получилось, что Саша и эти солдаты остановились в соседнем доме. Соседями мы оказались. Он позвонил, я дверь открыла. Посидел он у нас, познакомились, назавтра опять идет, мол, с папой поговорить. Потом они уезжали, снова пришел, теперь с кулечком: «Михаил Дмитриевич, можно у вас одежду выходную оставить? С собой тяжело таскать». Папа выделил ему место. Ну, а потом то письма присылал, то сам приезжал. В один из таких приездов пришел нарядный и говорит: «Пойдем в ЗАГС».
Вечером говорю: «Папа, я замуж вышла». Он мне в ответ: «Ну и дура!» Но Саша отцу нравился. Он хороший парень был, светлый, покладистый. Старше меня на три года, разведчик. В феврале 44-го пропал без вести, а сообщили мне об этом только в августе. Я тогда папе сказала: «Больше замуж не пойду. Такого, как Саша мне не найти».
Только в 1959 году вышла замуж. Валя меня сам нашел. Соседом нашим тоже оказался. Мы прожили с ним 54 года, и за все это время ни разу не поругались…

Виктор Андреевич Лукин
Галина Леонидовна Карасева
Поделитесь в социальных сетях и расскажите знакомым